Быт и нравы верхневолжского отходника

Рост неземледельческих занятий и развитие товарно-денежных отношений в российской деревне во второй половине XIX века значительно усиливали влияние городской культуры. В XIX веке в экономике Верхнего Поволжья  при сохранении большого удельного веса сельского хозяйства, преобладающую роль играло промышленное производство, здесь было сосредоточено большое количество предприятий обрабатывающей промышленности, некоторые сельские поселения превращались в крупные промышленные пункты.

В частности, по данным за 1902 год по Ярославской губернии, в среднем на 100 крестьянских дворов приходилось 110 паспортов, взятых для отлучки на заработки. Следовательно, в среднем по губернии каждая крестьянская семья вынуждена была посылать хотя бы одного члена семьи на заработки для поддержания своего хозяйства.

Так, по данным за 1893 год, среди отходников Ярославской губернии 18,7% уходили на заработки на весну-лето, 12,6% отходников – на осень-зиму, а 68,7% уходили из деревни на круглый год и более. 

В крестьянском обществе изучаемого времени появляются новые параметры в оценке социального статуса человека, которые начинают включать такие характеристики как близость к городской культуре, внешний облик и "развитость" (умение следовать новым тенденциям). Неземледельческие заработки молодежи: "пристрастие к нарядам, гармошке, часы, тросточки, лайковые перчатки и много других совершенно непригодных и не нужных для крестьянина вещей появилось у подрастающего поколения"[2]

Престижность отхожего промысла способствовала тому, что в молодежной среде завидным, желанным женихом становится крестьянин, занятый неземледельческими заработками. Ярославский священник писал: "Насколько глубоко в нашей местности укоренилась привычка видеть молодых людей в Петербурге, доказательством тому служит то обстоятельство, что многие крестьянские девушки отказываются от замужества с молодыми людьми, хотя бы последние и обладали прекрасными качествами, единственно только потому, что они домоседы"[3].

Работа в городе не обязательно гарантировала высокие заработки, но только с городом крестьяне связывали шансы настоящего преуспевания. Крестьянин Никанор Яковлев из деревни Бабкино Романово-Борисоглебского уезда писал: "Отхожий промысел стоит в нашей местности в повышении и в похвале, потому что многих он делает хозяевами и приказчиками и прочими служащими по торговой части. Эти семейства превосходно живут. <...> С деревенского жителя не дождется жена подарка. Местный житель в нашей местности – браковка из отхожего промысла или по случаю неспособности здоровья, старости, слабой к вину или распутной жизни, нетрезвости и пр. Вот какой деревенским остается"[4].

Но даже если в реальности заработки в городе были невысоки, отходники старались продемонстрировать достаток и преуспевание: "Считается правилом хвалиться заработком (выделяются крестьяне, работающие в белокаменной Москве). Вернувшись домой, гуляют, исполняя услышанные в городе песни: "Не слышна шума гарацкова"[5]. "Промышленник-питерец вообще франт – при манишке, при часах, в шляпе, считает своим долгом лихо подкатить на тройке, нанятой иногда на последний грош к своему дому"[6].

Постепенно в крестьянской среде формируется определенный стереотип, отождествляющийся с отходником, в первую очередь он выражался во внешнем облике молодого человека: серебряные карманные часы, смазные сапоги, суконная фуражка и тому подобные атрибуты[7]. Столичный отходник представлял собой образец человека развитого, с широким кругозором и благородными манерами. Сам себя он воспринимал как неординарное явление на сером фоне деревни. Так, современники отмечали: "Замечается также между "питерщиками" стремление блеснуть своими знаниями, заимствованными из газет, а иногда у таких же, как они, работников, – блеснуть и похвастать своими занятиями, добычею, а у иных – пьянством, но это – редкость. Большинство из уходящих на сторону – лучший народ деревни, ее цвет"[8].

 Как отмечали современники, поведение отходников-"питерцев" было более церемонным и обходительным, а быт отличался большей гигиеничностью: "<...> развития особого не замечается, но внешность "петербуржца", конечно, выигрывает: обращение его развязнее, речь плавнее и мягче. Питерец скорее сострит, уязвит, но не выбранит, как это делает "житель" по простоте"[9]; "По образу жизни и обычаям отхожий народ имеет большую разницу от оседлого: с внешней стороны видны чистота и опрятность, речь отличается обработанностью, выговор правильностью, благородностью и приличием"[10].

Столичные отходники постепенно привносили в семью новые бытовые привычки, комфорт и изысканность: "Само собой разумеется, что отхожий промышленник, приходя домой, знакомит дом и деревню и волость с теми обычаями, нравами и привычками, которые развиты были среди его отхожей жизни. Он разговаривает по столичному, в кушанье знает изысканность, в обращении – ловкость, во всей жизни – доступное, а, пожалуй, и не доступное удовольствие"[11].

Зачастую отходники перенимали элементы городского этикета, внешне копировали отдельные черты мещанских обычаев, вводили в молодежную среду чинность и манерность в общении. Обычные взаимоотношения крестьянской молодежи не отличались особой деликатностью. И.П. Григорьев пишет: "В ясные дни на сенокосе парни устраивают всевозможные игры, причем парни не стесняются в своих приемах и нередко, взявши девушку за ноги, ставят ее на голову, отчего тело обнажается до груди. Такая картина возбуждает только хохот среди присутствующих, даже стариков, при этом высказываются в неприличной форме вслух мнения о достоинствах той или иной девушки"[12]. Городская мода способствует выработке приличий, более скромному поведению на беседах[13]. Учтивость проявляется даже в изменении формы приветствия: молодежь начинает величать друг друга по имени и отчеству[14].

Итак, поскольку город становился важнейшей статьей в крестьянском  доходе, в деревенской среде постепенно изменяется отношение к городу и городской культуре. Если раньше крестьяне, ведущие натуральное хозяйство,  чувствовали себя в городе окруженными чужаками и обидчиками, испытывали страх и враждебность к городской культуре[15], то по мере развития  рыночных отношений, с увеличением отхожих промыслов в крупные города, у крестьянской молодежи появляется стремление перенять городскую культуру[16]. Это отражается во всех областях деревенской культуры[17]. Через отходников в крестьянскую молодежную среду проникают городские развлечения, новые песни, городские танцы и игры: "Молодежь и песнями и плясками доказывает свое подчинение и даже увлечение Питером. Ни одной старинной песни не услышишь теперь. И молодцы и девицы распевают "Поле чистое турецкое", "Когда я был счастливый мальчик" и тому подобные песни"[18].

Городские вкусы отражаются и в материальной культуре деревни. В интерьере крестьянского дома конца XIX века мы уже встречаем табуретки, стулья, деревянные диваны, комод, горку, буфет, зеркала, железную кровать и т.д.[19] Вот как описывает Н. Сперанский домашнюю обстановку зажиточного владимирского отходника, торговца косами: "Самая домашняя обстановка косника совершенно не деревенская: у него отдельная кухня, хотя иногда и очень тесная, чистая передняя с мебелью, если не венской, то наподобие ее, раскладной стол, накрытый чистой скатертью, на окнах цветы и занавески, буфетный шкаф с посудой, среди которой можно встретить по случаю купленные бокалы и разные безделушки, в отдельной от зальца спальне – кровать с пышной пуховой периной и целой горой таких же подушек <…>, стены украшены олеографиями"[20].

Наиболее отчетливо стремление перенять городской образ жизни выражается в отношении крестьян к одежде. Частушки, распространенные во второй половине XIX – начале XXвеков демонстрируют идеалы деревенской молодежи. При этом мы видим, что основным показателем востребованности девушки и молодого человека является в первую очередь его внешний вид: "У мово ли у милого / Сюртук тонкого сукна, / Что штаны-ль триковые, / Пенковая трубочка / Табак Жуков подмочен / Кисет новый парчевый[21]. К примеру, на что обращает внимание крестьянская девушка, когда воспевает достоинства своего кавалера: "Мой миленький хорош таки хорош, / Он все ходит без резиновых калош. / У него калоши модненькия, / Страсть какие переводненькия"[22].

 К 80-м годам XIX века крестьянская одежда повсеместно сменилась на городской костюм[23]. Праздничной одеждой теперь считались не просто вещи, сшитые из покупных фабричных тканей, а одежда, сшитая по отличному от традиционной одежды фасону, соответствовавшему городской моде. Важную роль в одежде теперь играла не только ткань, но и крой, фасон платья. Мода затрагивала также прически, украшения и другие предметы обихода[24].

Примечательно, что крестьянская молодежь стремилась следовать меняющейся моде. Современники отмечали, что крестьянские девушки стараются следовать моде, и даже шьют платья в городе: "Кстати, они большие щеголихи; стараются подражать городским: платья и шубки отдают шить в город, чтобы было по моде"[25]. Даже в самых глухих уголках, например, в Ветлужском уезде Костромской губернии, молодежь старалась покупать, хотя и старую одежду, но городского покроя[26].

Итак, для крестьянской молодежи важно было теперь не только быть одетыми богато и нарядно, но и следовать моде, что влияло на популярность девушки в молодежной среде, как это показывают частушки: "Ноне кофточка не в моде / Казаки не заводи; / Депломат рублей в семнадцать / Шантропа не подходи"; "Нонче мода полосатый сарафан: / Уважала, уважай теперя сам"[27]. Как отмечает Б.Н. Миронов, согласно мнению социологов, появление моды указывает на растущую индивидуализацию и стремление  человека к выделению себя из общей массы[28].

Таким образом, к началу ХХ века важной характеристикой преуспевания человека в среде верхневолжского крестьянства становился его внешний вид, интерьер дома и другие внешние атрибуты. Теперь, чтобы "не ударить в грязь лицом", сохранить репутацию, семья должна была соблюдать известный уровень затрат на "престижное потребление", иметь в доме керосиновую лампу, самовар, стенные часы, тарантас и другие атрибуты мещанского быта[29].

В связи с этим, в крестьянской среде серьезно меняется представление о достатке и богатстве. Посмотрим, как описывал обстановку богатого крестьянина центрально-промышленного региона А.Н. Энгельгардт в 1881 году: "Темная, с закоптелыми стенами изба, тяжелый воздух, потому что печь закрыта рано и в ней варится варево, под нарами у печки скот, от которого идет дух, полное отсутствие какого-либо комфорта"[30]. Показателем крестьянского богатства, описанного Энгельгардтом, являлись не внешние атрибуты городской жизни и степень комфортности жизни. Зажиточность характеризовали такие показатели, как срок, с которого хозяйство начинало потреблять покупной хлеб, возможность избегать отработок у помещика или даже арендовать у него землю и т.д. – то есть достаток рассматривался с точки зрения самодостаточности хозяйства и способности удовлетворить с помощью сельского хозяйства насущные потребности[31]. Как писал крестьянин Мышкинского уезда Ефим Иванович Соколов: "если есть у хозяина скот, да хлеб, то вполне и богат"[32].

Теперь, помимо наличия в хозяйстве хлеба, скота и денег, показателем достатка становится основательная постройка, интерьер дома, в которм хранится большое количество имущества, модная одежда[33]. Вот как выглядит быт зажиточных верхневолжских крестьян в описаниях корреспондентов Этнографического бюро: "У богатого крестьянина и в доме почище и белее, и имущества везде разложено достаточно, так что сразу при входе в дом можно определить, что "тут живет зажиточный крестьянин", а у бедного, наоборот, у него в доме грязнее, как он, крестьянин грязнее и все одеты они в плохое дырявое платье и нигде ничего не видать из имущества"[34]; "Зажиточные крестьяне хвастаются, что у них, в отличие от бедных, "самовар на столе и часы на стене"[35].

Таким образом, признаком благополучия становится не только состояние крестьянского хозяйства, но и внешнее выражение достатка. В то же время, необходимость заработков на стороне возникает теперь не только из-за нужды в хозяйстве, но также и ввиду возникновения новых культурных потребностей, постоянно растущих. Такие процессы, как рост общественного разделения труда, углубление сельскохозяйственной специализации регионов, усиление обмена, наблюдавшееся в Верхневолжье с конца XVIII века способствовали втягиванию крестьянского хозяйства в товарно-денежные отношения. Поскольку увеличивается необходимость покупать вещи промышленного производства, все более важную роль в крестьянском капитале начинают приобретать деньги.

Традиционно, крестьянское богатство вкладывалось в скот, добротные хозяйственные постройки, земельную собственность, и выражалось в их количестве и качестве: "Хороший дом, одежду, упряжь и скотину предпочитают всякому иному богатству, накапливать же богатство в деньгах не принято. Лишь у двоих крестьян лежат деньги в сберегательной кассе (соответственно 200 и 500 рублей)"[36]. "Хлеб да живот – и без денег живет", "без денег проживу, без хлеба не проживу", "нет в кармане, есть в анбаре"[37].

Постепенно происходит изменение представления о том, в каком виде капитал предпочтительнее: "Большинство предпочитает чистые денежки всем другим видам богатства, которые и кладет в сберегательные кассы. Но есть еще не мало людей, которые предпочитают богатство в стройках; у таких людей первым делом, как заведутся деньги, является постройка хорошего дома; причем у иных за недостатком денег другие стройки дожидают своей очереди года 2-3 и больше"[38]; "Из всех видов богатств предпочитают денежный капитал и, отчасти, земельную собственность"[39]; "Все богатство – наш мужичок – считает в деньгах. Денег много – значит ты богат; дома устраивают богачи больше для форсу: снаружи дом обшит, а внутри пол, как сковорода, и по временам молодые ягнята спят"[40]. Статистика распределения денежных вкладов и процентных бумаг свидетельствует о значительной доле крестьянского капитала в общей доле вкладов[41].

Деньги постепенно становятся одной из важнейших составляющих в жизни крестьянина. Вот как воспринимал роль денег в своей жизни крестьянин И.Г. Андреев: "Как трудно жить без денег, хотя и голова работает <...>. Вся сила в деньгах, эка сила, эко величие, эка слава, эки урожаи, эки плоды, эки парады и т.д. и т.д., и все виною деньги, деньги, деньги, всюду деньги. С деньгами урожай, с деньгами всегда умный человек. Как же быть, как денег накопить, не знаю. У кого деньги есть, он не постится и не ходит в церковь, блудничает с женщинами на праздник и все у его сходит, и дело тут в лучшем виде, и у крестьян все родится и плодится"[42] – писал он в своем дневнике.

Таким образом, именно наличие денег создавало ощущение независимости, защищенности и благополучия. Деньги переносятся в одну плоскость со способностями, нравственным поведением, религиозностью. В силу такого существенного значения денег в картине мира крестьянина начала ХХ века, изменяется представление о том, какими качествами должен обладать крестьянин.

Вот что сообщали корреспонденты Этнографического бюро о том, какие качества ценятся в крестьянском обществе: "Заурядная грамотность давно распространена и не составляет предмета гордости, равно как и знания, которых, впрочем, не особенно много. Более ценятся практическая смекалка, умение дорого и вовремя продать или выгодно купить"; "Чувство собственного достоинства у крестьян развито, вообще же, умение "нажить копейку служит в глазах местного населения мерилом для оценки ума, характера и вообще достоинства человека"[43].

Итак, значимыми и уважаемыми, характеристиками становятся такие черты, как практическая смекалка, находчивость, прагматизм, умение хорошо заработать.Во второй половине XIX века появляются новые параметры в оценке социального статуса крестьянина. В силу меняющейся хозяйственной и правовой практики престижным становится не только возраст человека, но и степень его грамотности, осведомленности, предприимчивости.  В ходе расширения контактов с городской культурой в крестьянском обществе начинают цениться такие качества как близость к городу и восприимчивость городской культуры, благородные манеры. Соответственно, важным показателем преуспевания человека в среде верхневолжского крестьянства становится внешний вид, интерьер дома и другие внешние атрибуты.

Нуждина Анастасия,

Учитель МОУ Лицея № 86

[1] См.: Борисова А.В. Крестьянство России в конце XVIII – первой половине XIX века: Текст лекций. Ярославль, 2000. С. 32.

[2] ГАКО. Ф. 130. Оп. 7. Д. 136. Л. 281 об.

[3] Отхожие промыслы Ярославской губернии и меры, могущие ослабить вред, от этих промыслов происходящий // ЯГВ. - 1889. Часть неоф. - № 11. - С. 3.

[4] ВЯЗ. - 1904. - № 13. - Отд.4. - С. 13.

[5] Быт великорусских крестьян-землепашцев. - С. 207.

[6] Оп-н, Н. Несколько слов об отхожих промыслах в Рыбинском уезде // ЯГВ. - 1888. - № 64. - С. 2.

[7] См.: ГАКО. Ф. 327. Оп. 1. Д. 8683. Л. 1.

[8] Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Т. 1. Костромская и Тверская губернии. - С. 445.

[9] ВЯЗ. - 1903. - № 7-8. - С. 266.

[10] Там же. - 1904. - № 15. - Отд.IV. - С. 188.

[11] ГАЯО. Ф. 485. Оп. 4. Д.2377. Л. 5.

[12] Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Т. 1. Костромская и Тверская губернии. - С. 65.

[13] См.: Балов, А.В. Очерки Пошехонья // Этнографическое обозрение. - 1897. - № 4. - Л. 73.

[14] См.: Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Т. 1. Костромская и Тверская губернии. - С. 130.

[15] См.: ГАКО. Ф. Р. 864. Оп. 1. Д. 216. Л. 180. См. также: Столяров, И.Я. Записки русского крестьянина // Записки очевидца: Воспоминания, дневники, письма. - М., 1989. - С. 390.

[16] Более того, в ряде случаев, наоборот, отходники, с подросткового возраста проживавшие в городе, по возвращении в деревню ощущали в повседневном общении с местными жителями свою чужеродность и некую изолированность. См.: ГАЯО. Ф. 582. Оп. 1. Д.  1174. Л. 41 об.; там же. Л. 43 об.

[17] См.: КИАМЗ. – КОК. 24600. Л. 10 об.

[18] ВЯЗ. - 1903. - № 6 (7-8). - С. 266.

[19] См.: ГАЯО.Ф. 1274. Оп. 1. Д.177. Л. 91 об., 92; Ф. 812. Оп. 1. Д.3. Л.7-7 об.; Ф. 346. Оп. 5. Д.2146. Л. 19; Д.2148. Л. 5; ГАКО. Ф. 327. Оп. 1. Д.11657. Л. 4; Д.2990. Л. 3 об.

[20] Сперанский, Н. Какие песни поет современная деревня // ВГВ. - 1900. - № 25. - С. 1-2.

[21] Алтухов, А. Заметка о современной русской народной песне по песням, записанным в Романово-Борисоглебского уезда Ярославской губернии // ЯГВ. - 1887. - № 41. - С.2.

[22] О современной народной песне // Этнографическое Обозрение. - 1902. - № 3. - С. С. 98.

[23] См.: Савченко, И. Старое и новое в народном убранстве и одежде // Живая старина. - 1890. - № 1-2. - С. 111-114

[24] См.: Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Т. 2 Ч. 1. Ярославская губерния. С. 125.

[25] Бычкова, А.Р. Свадебные обряды в д.Старово-Смолине (Ростовского уезда) // ЯГВ. - 1887. Часть неоф. - № 97. - С. 3.

[26] См.: КИАМЗ. – КОК. 24600. Л. 8 об.

[27] Песни и причеты Дмитриевского прихода Пошехонского уезда Ярославской губернии // ЯГВ. - № 57. - С. 6.

[28] См.: Миронов, Б.Н. Историк и социология. / Б.Н. Миронов - Ленинград, - 1984. - С. 75.

[29] См.: ГАЯО. Ф. 346. Оп. 5. Д. 1986. Л. 20;там же. Д. 2146. Л. 20; там же. Д. 2215. Л. 6; там же. Д. 2295. Л. 10; Ф. 812. Оп. 1. Д. 3. Л. 7 об.

[30] Энгельгардт, А.Н. Из деревни: 12 писем, 1872-1887. / А.Н. Энгельгардт. - СПб., 1999. - С. 359-366.

[31] См.: КИАМЗ. – КОК. 24600. Л. 7 об.

[32] См. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 4. Д. 2356. Л. 12.

[33] См.: ГАЯО. Ф. 582. Оп. 1. Д.1172. Л. 65.

[34] Быт великорусских крестьян-землепашцев. - С. 296.

[35] Быт великорусских крестьян-землепашцев. - С. 231.

[36] Там же. - С. 90.

[37] Даль, В.И. Пословицы русского народа. - С. 45

[38] Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Т. 1. Костромская и Тверская губернии. - С. 427.

[39] Быт великорусских крестьян-землепашцев. - С. 91.

[40] Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Т. 1. Костромская и Тверская губернии. - С. 130.

[41] В Ярославской губернии в 1898 году общая сумма вкладов составляла 9820 т.р., при этом крестьянские вложения составляли 44%; в 1901 году – 47%; в 1902 – 50%. См.: Гуревич М. Указ. соч. С. 215.

[42] ГАЯО. Ф. 582. Оп.1. Д.1174. Л. 2 – 2 об.

[43] Быт великорусских крестьян-землепашцев. - С. 90, 92.


18 февраля | 20 просмотров